Это единственная страница на сайте, так что его удобно читать целиком. Его удобно распечатывать. По нему удобно искать (жмите Ctrl+F). На отдельные фрагменты можно ссылаться используя «якоря» справа.
Тут умышленно нет интерактива. Отзывы и дополнения можно слать на почту (см. внизу страницы). Шрифт и его размер можно поменять в браузере и сайт будет использовать общие настройки.
Обратный порядок не годится для цельных текстов, поэтому текст по большей части растет с конца. Если хочется следить за обновлениями, подписывайтесь на RSS.
Обстрактное (от англ. obstruct — «преграждать») — абстракция затрудняющая понимание.
Любая научная работа должна начинаться с тезиса — краткого изложения её цели и результата. Ценность работы определяется в первую очередь по её тезису, равно как и её защита заключается защите собственно тезиса. Как правило, тезис должен утверждать некоторое новое положение, а работа доказывать его, а также показывать, что утверждение не было доказано ранее. Также, когда это не очевидно, необходимо показать, что это утверждение несет практическую пользу. На это должно быть кратко указано и в самом тезисе. Если работа содержит экспериментальные данные, то нужно коротко указать использованные методы.
Таким образом, если в тезисе сделано некое утверждение, а тело работы его обосновывает, то ошибки, которые не отменяют этого утверждения, не должны мешать защите работы. Именно в том, что тезис нов, верен и полезен, заключается ценность работы.
Кроме прочего это значительно облегчает индексирование и поиск информации — тезис должен умещаться в один абзац. Благодаря этому можно быстро просмотреть очень много научных работ выбрав из них относящиеся к интересующей вас теме. Также очень помогает при подготовке работы думать о тезисе с самого начала, это придает и подготовке и конечному тексту направленность и структуру.
На самом деле, тезис это собственно утверждение требующее доказательства, а описанное это смесь из тезиса, аннотации и автореферата. Но идея, надеюсь, понятна: краткое изложение, по которому ясно содержимое работы и которое автор берется отстаивать.
Этого часто не хватает в различных статьях и эссе. Обычно, чтобы составить предварительное представление о тексте приходится догадываться по подзаголовкам (которые любят наоборот сделать позагадочнее). Другой способ — проглядывать разные списки и цитаты в тексте статьи (потому что они обычно понятны вне контекста). Возможно, именно отсюда идет рекомендация делать статьи годные для быстрого проглядывания — даже бездельникам жалко времени читать статью непонятно о чем.
Еще бывают статьи, которые подаются с претензией, но которым чего-то не хватает. В таких случаях читателю стоит спросить себя: «Каков тезис этой статьи? Можно ли его сформулировать в соответствии с описанными выше критериями?» В большинстве случаев окажется, что статья не более чем наукообразно написанная пурга.
Тут заметен конфликт автора и читателя. Автор, как правило, считая себя великим учителем, хочет заставить читателя потратить на его текст максимум усилий и сохранить интригу до самого конца. Хорошо если смысл останется ясен не всем. Еще лучше, если есть основания отвечать несогласным что они ничего не поняли. И совсем прекрасно, если прочитавшие начнут спорить между собой — вот где видна глубина текста!
Читателю же, если он здоров, хочется узнать что-то полезное, причем узнать это наиболее легким способом и в достоверной форме, без выкрутасов. И совсем не хочется играть в рулетку со своим временем на кону.
Именно так должна была называться статья про web 2.0 и сопутствующие ему заблуждения. Вместо одной цельной статьи уж лучше я напишу несколько фрагментов на эту тему.
Я не хочу тратить время на мелкие, периферийные замороты верящих в 2.0 и обращу внимание на несколько главных, лежащих в корне идей которые и делают всю эту канитель привлекательной для многих.
Уделять всему этому столько внимания невозможно не считая что это важно. А важно всё это потому, что 2.0 якобы что-то меняет. Одно из немногих изменений, о которых хоть приблизительно можно думать как о важных, это доступ к информации. Информации огромное количество, поиск гораздо проще, рядовому пользователю легче высказаться.
Постоянно приводятся идиотские выкладки о том, сколько видео на youtube или сколько существует блогов. И чем больше, тем якобы лучше.
Но, знаете, научная фантастика уже затвердила в наших умах представление о том, что мы не остановим войны и не вылечим рак до тех пор, пока не прилетят парни на летающих тарелках и не расскажут как это сделать. Или до тех пор, пока мы не задействуем еще одну долю головного мозга и не станем умнее. Но ведь мы умнеем. Люди умнеют, как слоны, которые в минуту опасности говорят: «Эге, мы в опасности, но все будет путем, только надо весу поднабрать, фунтов 200-300», или как жирафы: «Жизнь — дерьмо, но все наладится, если только у нас шеи еще чуток вырастут».
Информации очень много, её всё время становится больше, какие вопросы это решило? Сыграло ли это в чьей-то жизни важную роль? Можно ли говорить о том, что «вот еще немного» или «еще в два раза больше информации» и что-то произойдет? Считать так, это идиотизм того же рода как и говорить что вот еще чуть-чуть компьютеры ускорятся и появится искусственный супер-интеллект, который всё изменит.
Информация может влиять на окружающий мир только опосредовано через действия человека и если посмотреть трезво, то никакой новой информации пригодной для действий благодаря 2.0 не появилось. Увеличившаяся же доступность старой информации ничего не меняет.
По правде говоря, для того, кому информация требуется для действий, и раньше не было большой проблемы выяснить всё необходимое. Конечно сейчас это удобней, но, как и прежде, есть огромное количество сведений, которые можно почерпнуть только действуя. Это всегда было и будет доступно в одинаковой мере.
Давно должно было стать ясно, что не откроется никаких тайн которые всё поменяют и что это просто давняя мечта которая не собирается сбываться.
Максима это крайнее выражение некоей мысли, которое, будучи преувеличенным, не отражает точку зрения говорящего, но своей компактностью и чистотой помогает объяснить один из полярных взглядов на то или иное явление. То есть это заявление содержащее долю правды, но которое и сам говорящий не считает полностью и окончательно верным.
Поскольку жизнь многообразна и совсем не желает вписываться в человеческие построения, то практически любое обобщение оказывается максимой. Исключение составляют только те заявления которые и вправду претендуют на абсолютность, потому что они попросту неверны.
Приходя к каким-то общим правилам и закономерностям разумно всегда оставлять возможность того, что встретится что-то не вписывающееся в их рамки; однако безнадежно пытаться всё время взвешивать эту возможность или каждый раз об этом упоминать. То есть, с одной стороны, всегда есть сомнение в сделанных выводах и, в то же время, эти выводы используются с уверенностью до тех пор, пока они не будут опровергнуты. До тех же пор, пока опровержения нет, нет и необходимости рассматривать альтернативные объяснения происходящего. Это собственно и есть суть принципа «бритвы Оккама» — использовать простейшее из объяснений до тех пор пока в более сложном не возникнет необходимость.
Но, в то же время, такой подход тоже не является абсолютным — ничем не спровоцированный поиск, не вписывающийся описанные выше инструкции, нередко дает интересные результаты. Что никак не опровергает того, что, в общем и целом, оптимально использование самых простых моделей.
Максима же зачастую важна для обсуждения, для обозначения одной из действующих сил которую собеседники могут признавать или нет. Например «человек это животное» является максимой в том смысле, что вряд ли кто-то возьмется утверждать, что человек ничем от животного не отличается; и в то же время много кто отвергает это утверждение на корню. Даже отрицая утверждения подобного рода желательно помнить о их природе и не опровергать их доведением до абсурда или приводя контр-примеры — это максимы и изначально не претендуют на всю правду. Если и браться за их опровержение, то через неэффективность вытекающих из них действий, о чем я собираюсь подробно написать позже.
Обычно растягиваются делая покачивающие движения, но это неправильно. Правильный способ растягиваться выглядит следующим образом:
При этом получится потянуться дальше, потому что сопротивлявшиеся мышцы расслабятся.
Дело в том, что природой не предусмотрен вариант, что человек будет тянуться сам, т.е. растягивает мышцу внешнее усилие и когда мышца растягивается до того положения, что становится больно, она сокращается пытаясь предотвратить травму. При этом существует рефлекс который расслабляет мышцу в случае если это напряжение оказывается безуспешным. Это тот самый рефлекс при помощи которого можно бороться с мышечной судорогой — растягивая мышцу которую свело.
Застыв в крайнем положении мы дожидаемся этого момента расслабления и аккуратно растягиваем мышцу дальше. Таким образом статическая растяжка эффективней и гораздо менее травматична. А вот если растягиваться с размаху, то максимальное усилие на мышцу совпадает с её сокращением, что приводит к микроразрывам.
У этой техники есть развитие: для того, чтобы ускорить расслабление, следует напрячь мышцу действующую в противоположном направлении. Одновременное напряжение мышц-антагонистов это нетипичное состояние, поэтому сигнал к напряжению для одной мышцы подействует как сигнал к расслаблению для её антагониста.
Q.E.D. (лат.) — так отож.
Модель это некое описание процесса, которое позволяет работать с этим самым описанием вместо реального процесса. Ценность моделей именно в том, что они экономят время и ресурсы которые пришлось бы затратить работая исключительно с экспериментами. Таким образом, модель следует оценивать по её предсказательной способности — насколько точно описание позволяет предсказать результаты того или иного эксперимента. Потому модели возможны только для повторяющихся процессов, т.е. модель которая «объясняет» уже произошедшие события (например исторические процессы), но не позволяет ничего прогнозировать, моделью вовсе не является. Это свойство в научной теории называется фальсифицируемостью — возможностью опровергнуть теорию или модель. В случае если описание ничего не предсказывает, то ему нельзя найти контр-примера и, следовательно, нельзя опровергнуть. Таким образом, такое описание моделью не является.
Следует отметить, что исторические модели всё же возможны: во-первых, для циклических процессов и во-вторых в тех случаях, когда они предсказывают какие-то находки, наподобие той астрономической модели, которая предсказала существование черных дыр и то как они могут быть обнаружены — впоследствии предсказание подтвердилось.
Кроме того, что новые модели надо развивать до получения каких-либо проверяемых выводов, старые, уже общепризнанные модели зачастую имеют выводы, которые фактами не подтверждаются. Такова, например, теория эффективного рынка. Дело в том, что все мы постоянно бываем свидетелями того, что предсказания этой теории неверны, но в каждом таком случае почему-то упоминаются другие модели, придуманные для объяснения каждого конкретного случая. Верно было бы попытаться ввести в саму теорию указания её границ, то есть в каких случаях она неприменима, но ничего такого не делается.
Другим примером опровергнутой, но по-прежнему общепринятой модели является универсальная грамматика. Контр-примером ей служит тот факт, что машинные переводчики, построенные на основании этой модели, никуда не годятся. Также существуют языки, которые не вполне вписываются в эту теорию, но их упорно пытаются вписать, ведь иначе тонны публикаций придется признать макулатурой, а за них были присвоены сотни и тысячи научных званий.
Также насчет моделей бытует заблуждение, что те могут совпадать с реальностью или нет, а это абсолютно неверно. Как уже было упомянуто, модель это инструмент для прогнозирования и нет никаких других критериев её ценности кроме того как хорошо она делает прогнозы и как удобно ей пользоваться — соответствие элементов описания модели и фактически наблюдаемых элементов процесса само по себе ценности не несет. Таким образом, если вдруг модель работы мозга как, скажем, приемника сигналов из космоса окажется ценнее для каких-то целей чем неврологическая, то все её несоответствия наблюдаемой реальности в каких-то других аспектах не имеют никакого значения.
Поэтому же возможны несовместимые в своем описании модели, конечно в том случае если совместимы их выводы — описываемый моделью механизм это механизм получения прогноза а не утверждение о том каковы происходящие процессы на самом деле.
Мышление человека обусловлено предпосылками, всякая новая информация воспринимается в связи с уже имеющейся. Как наиболее очевидный пример можно привести язык — речь или текст воспринимается в той мере, в какой ясен язык на котором ведется изложение. Но это верно и для гораздо менее очевидных случаев — собственно восприятие, которое невербально, также обусловлено воспринятым ранее. Теоретические выкладки понятны в их соотношении с иными теориями или же с практическим опытом слушающего. С такой точки зрения познание выглядит как построение сети связей объединяющей известные человеку факты.
Человеку свойственно избегать противоречий и, по возможности, из противоречащих утверждений он выбирает одно и отбрасывает другое. Сила стремления к непротиворечивости очень высока; как иллюстрацию можно привести известный способ манипуляции — ложный выбор. При этом человек оказывается настолько захвачен необходимостью выбора, что забывает, что оба предложенных варианта могут быть ложны.
Стремление к непротиворечивости в большинстве случаев уместно, поскольку экономит силы. Способности человека очень ограничены и потому разумно обходиться наименьшим количеством умственных построений (см. Бритва Оккама). В то же время это стремление бывает вредно, как например, в тех случаях, когда из набора моделей, каждая из которых полезна, все кроме одной отбрасываются.
Способность познавать только через уже известное и заставляет называть уже знакомые факты предпосылками, ведь новое в такой модели познания никогда не может оказаться поистине новым, а лишь новым выводом из уже знакомого. Предваряя тему, которую мы ещё разберем подробней, упомяну, что сам акт восприятия сводится таким образом к узнаванию и различению. То есть тот или иной факт принимается как новый в том случае если не удается в нем узнать уже известный. Это относится как, скажем, к узнаванию предметов из которых стоится сцена так и к узнаванию самой сцены.
Практически все виды умственной деятельности более или менее прямо можно свести к узнаванию и различению. Можно сказать, что увеличение познаний это стремление к построению всепоглощающего знания о мире, т.е. к тому чтобы любой акт восприятия сводился исключительно к узнаванию.
Стремление разделять наблюдаемое на непересекающиеся классы можно было бы считать еще одним проявлением стремления к непротиворечивости, но скорей и то и другое лишь проявления иного, более глубинного факта психики.
Также отметим что, например, гипотеза подлежащая проверке это именно синтетически построенная предпосылка для восприятия (в этом случае восприятия эксперимента). А ценность эксперимента в таком случае обусловлена имеющимися ожиданиями от его проведения — если эксперимент проводится без цели проверки той или иной модели, то его ценность невелика, ведь без предпосылок его результат, как правило, нельзя интерпретировать. Это один из множества примеров свидетельствующих что эта модель познания описывает его начиная от бытовых проявлений до самых сложных.
Предпосылка всех предпосылок, главная догма человеческого мышления это исключительность его носителя. И речь не идет о социальном смысле «исключительности», речь о непосредственно переживаемом факте что человек воспринимает только своими органами чувств, действует своими конечностями, боль ему причиняет только вред причиняемый именно его телу. И нет разницы, что другие люди «такие же» — для конкретного сознания это фикция — разница между ним самим и всем остальным миром очевидна, она фундамент всего — от восприятия до смерти, которая тоже всегда сугубо индивидуальна, ведь какая-нибудь «коллективная» смерть может быть таковой только для стороннего наблюдателя, а для участника его личная смерть это отдельное дело.
Это основополагающее для сознания положение мы будем называть «Догмой №1» или просто «Догмой».
Одно из базовых представлений человека это представление о верности или неверности утверждений, фактов, моделей. Мышлению непросто отбросить такую оценку хоть для чего-нибудь — можно принять что верность того или иного предположения еще не определена, но представить что такая характеристика к нему вообще неприменима едва ли возможно. Каким же образом происходит оценка верности? На самом деле этого вопроса мы уже успели коснуться — всё дело в непротиворечивости. Если что-то новое не совпадает с тем, что мы уже знаем, противоречит ему, то это новое неверно. В крайних случаях может быть пересмотрено уже имеющееся мнение, но никак не может так случиться, чтобы противоречивые факты были приняты как верные.
Конечно, нужно делать поправку на то что человек не идеальная логическая машина и не всякое противоречие нам очевидно, однако мы на удивление хорошо их замечаем, что в свою очередь наводит на мысль, что это одна из основополагающих способностей человека.
Отметим, что, хотя и в случае конфликтов преимущество отдается уже известному, всё же новые сведения имеют неплохой шанс оказаться предпочтительными и изменить отношение к тому, что ранее было принято за верное, а теперь вступает в противоречие. Ключевое слово: «предпочтительными». Как именно дается такая оценка мы попытаемся разобраться позже, а пока остановимся на предположении, что преимущество имеющихся предпосылок заключается в том, что они когда-то ранее уже были признаны предпочтительными, то есть весь их массив обладает каким-то свойством, по которому они и были отобраны. Возможно, это свойство сводится к:
Другой важный для понимания вывод это то, что, так как верность определяется по наличию противоречий предпосылкам, то для того чтобы быть принятым за истину новому «факту» достаточно ничему не противоречить. Из этого, например, непосредственно видно почему так выходит, что чем меньше человек или ребенок знает, тем легче он принимает новые сведения за чистую монету — наивность это просто меньшая база предпосылок с которыми могут быть противоречия. Аналогично из этого ясно почему так легко принимаются всякие особо несусветные теории.
— И ты поверил что Египетские пирамиды построили жители Альфа-Центавры? Это же ахинея!
— Да? А что ты знаешь про жителей Альфа-Центавры?!
Напоследок замечу, что описанное не имеет отношения к сознательным усилиям быть непротиворечивым, так как стремление к этому настолько базовое, что имеет силу вне зависимости от наличия развитого мышления, да и вообще присутствия ясного сознания. Как знать, возможно, этот механизм в какой-то форме действует даже в животных.
Догма может казаться самоочевидной, но теперь, сформулировав её, мы можем построить на её основании некоторые предположения, понять откуда берется ряд убеждений и устремлений, убедиться в том, что многое «странное» в человеческом сознании не так уж «странно» и загадочно. Но главное, на мой взгляд, что у нас появится инструмент распознавать предпосылки человека зная лишь его выводы; примеры этого мы разберем позже. Также это один из ключей к пониманию определенных методов манипулирования, гораздо более эффективных чем этого иначе можно было ожидать.
Но сначала давайте разберемся какие первичные выводы можно сделать из того что мы понимаем про силу Догмы.
Догма утверждает очень мало: носитель сознания и само сознание состоят в особых отношениях. Этого само по себе недостаточно чтобы как-то сильно влиять на действия человека, лишь в комбинации с остальными мыслями человека проявляется влияние Догмы. Сила её очень велика и окрашивает всё, чего она касается. Какие-нибудь скромные выводы, если они вступают в реакцию с Догмой, получают в результате совершенно другое содержание и статус в сознании. И именно из-за этого влияния возникают различные искажения, причем даже в тех случаях, когда оно приложено к изначально вполне разумным предпосылкам. Иными словами, проблемы происходят из того, что Догма привносит свою абсолютность в другие области.
Например мы оцениваем окружающее как то, к чему следует стремиться или избегать, то есть хорошее и плохое. Эти же оценки применяются и к людям. Социальность же подразумевает постоянное соотнесение себя с мнением других, рефлексию по поводу самооценки. То есть существует необходимость оценивать себя как хорошего или плохого, но, из-за особого статуса себя, эта оценка под влиянием Догмы становится абсолютной — самооценка стремится либо к «я самый лучший» либо к «хуже меня не бывает». Это единственно возможные объединения, которые могут образоваться из предпосылки о том, что человек оценивается по этой шкале и Догмы с её абсолютностью.
Обратите внимание, что модели психики, как правило, говорят лишь об одном полюсе (завышенной самооценке) всесторонне его обосновывая, а существование второго полюса оправдывают патологией или некоей инверсией, механизм, которой представляется как минимум размытым. Банальность об одном шаге между любовью и ненавистью легко укладывается в нашу модель, т.к. объекту этих чувств в обоих случаях выделяется особая роль подтверждающая его исключительность и потому, по большому счету, они для него равнозначны. Обратите внимание, равнозначны для одного и того же индивида, что никак не укладывается в теорию о патологии или инверсии.
Но вернемся к цели самооценки. Это образование имеет социальное происхождение и роль его также исключительно социальна. Самооценка это оценка полезности, важности и ценности себя для окружающих. То есть «я самый лучший» это то же самое, что и «я всем нужен», «мое присутствие, общение и расположение это подарок» и тому подобное. Оба полюса требуют от окружающих особого внимания к себе, положительная самооценка означает мнение, что окружающие должны стремиться к человеку, а отрицательная, что они должны его избегать. Оба варианта предполагают, что носителю этого мнения уделяется особое внимание.
Но, конечно, общество состоящее из «уникальных снежинок» невозможно. Если каждого ценить одинаково сильно, то такая оценка никак никого не выделяет, тем самым вступая в конфликт с представлением человека о собственной исключительности. Таким образом образуется конфликт между представлениями каждого члена общества о своей исключительности и тем фактом, что лишь часть людей могут реально занимать такую роль. Это выплескивается в фрагментацию культуры и ряд других интересных проявлений имеющих некий общий характер. Он заключается в том, что критерий исключительности подстраивается таким образом, чтобы важными являлись именно те характеристики, которыми обладает выбравший его индивид. Полагаю, что далее в тексте найдется много примеров такого рода явлений.
В случае же если кому-то не удается отрицать тот факт, что он вполне посредственен, то это превращается в «я самый ничтожный человек на земле», то есть мы видим, что Догма привносит свою абсолютность в любую область, не особо перебирая предметами своего приложения.
Самым эффективным способом научить социальным взаимодействиям являются игры. Играют не только люди, но и другие социальные животные, но только люди развили игры в такой степени. Одним из важнейших этапов подготовки нового члена социума это школа, в которой он не только и не столько получает знания, сколько учится разным формам взаимодействия. Поскольку различные школьные правила не обусловлены непосредственной необходимостью, то верно рассматривать их как часть всё той же социальной обучающей игры. Это достаточно очевидно, но у всего этого есть и другая грань.
Учителя это тоже участники игры, и пусть у них в ней другая роль, всё же они в игре именно участвуют. Их сила в этой среде бесспорна — мало того что они наделены властью, благодаря опыту их взгляд моментально распознает ситуацию и куда она движется, в результате в её рамках они подобны божкам, что логично. Но как так выходит, что эти люди по-прежнему участвуют в этой игре? Дело в том, что они и не переставали играть: в детстве, будучи в роли ученика все мы регулярно наблюдали преимущества роли учителя, эта градиента сформировала в некоторых вектор движения, и позднее, когда такая возможность появилась, эти люди реализовали это переключение ролей и продолжили игру пользуясь своими накопленными преимуществами.
Также интересно сохраняющееся отношение к учителям со стороны их бывших учеников. Если увидеть точно такого же учителя среди своих ровесников, то вряд ли он вызовет подобное уважение или благоговение. Это подсказывает, что значение школьных ролей сохраняется и в дальнейшем, что может означать только одно — что практически никто из выпускников не выходит их этой игры и она продолжится, стоит только встретиться её участникам. Привязанность к старым играм, как и к любым другим знакомым ситуациям, несложно объясняется необходимостью принимать решения имея в распоряжении лишь механизм узнавания и имитации. Этот фактор мы будем подробнее рассматривать позже, но уже сейчас можно сказать что человек, в общем, предпочитает знакомое незнакомому и потому, как правило, стремится продолжать участие в наибольшем количестве социальных игр*.
Социальные сети успешно эксплуатируют этот факт в Интернете — на обещание возможности продолжить все свои прерванные отношения люди летят как пчелы на мед. Более того, поскольку новый формат этих игр отбрасывает ряд ограничений и требований, то появляется возможность продолжать множество игр одновременно. Остается очень немного факторов заставляющих прервать или завершить ту или иную игру — если не так давно выход на работу означал расставание с партнерами по детским играм по крайней мере для части выпускников, то теперь игру можно продолжать хоть с космической станции.
* Надо заметить, что игры в принципе могут быть только социальными. Не вдаваясь в подробности, обратим внимание лишь на то, что игры существуют только у социальных животных.
Когда человек придерживается какого-то мнения потому что его убеждают некоторые соображения, то его мнение поменяется, если он выяснит что эти соображения неверны (это упрощение, т.к. существует социальное давление не менять своих позиций). Если же кто-то придерживается мнения, которое он принял согласившись с авторитетом, то нужно понимать, что изменение этого мнения возможно только с изменением его причин, то есть противоречащие факты сами по себе такое мнение не опровергают — оно не основано на фактах. Такое мнение может опровергнуть только изменение статуса авторитета передавшего это мнение либо передача нового мнения этим же или другим авторитетом.
Вне зависимости от того сознает ли сам носитель мнения его природу, представление его о том как формируются мнения у окружающих всегда будет совпадать с тем, как они формируются у него. Это, опять таки, верно вне зависимости от того сознает ли он это или нет.
Как одно из следствий такого положения вещей, в обсуждении человек апеллирует к тем же механизмах в других, что и работают в нем самом. По этому можно определить модель его собственного формирования мнений. Если человек аргументирует ad hominem, понося или возвышая того или иного человека, будь то авторитет, собеседник или он сам, то это говорит о том, что его мнения сформированы через согласие. В таком случае отвечать аргументируя через факты неразумно.
Также это проявляется в супружеской жизни. Поскольку цель супружества имеет мало общего с правильной или неправильной когнитивной позицией, то гораздо более важным оказывается согласие супругов — это необходимо для более эффективных действий в том или ином направлении. Таким образом, практически без исключений один из супругов займет позицию соглашающегося. Как правило, такая расстановка сил очевидна и, как правило, соглашающуюся роль занимает женщина, но в более неопределенных случаях тоже есть способы распознать роли супругов. Например, если у пары есть дети, то нужно проследить, кто из супругов говорит «слушай маму» или «слушай папу» — он и занимает позицию соглашающегося. Более того, поскольку родители являются для детей образцами для подражания, то «слушая маму» в них воспитывается позиция следования. Но почему следования, ведь ведущий родитель тоже является образцом? Дело в том, что, во-первых, сам факт подражания родителю более совместим с ролью следующего, во-вторых, в момент соглашения ребенок гораздо ближе в поведении к поддерживающему, соглашающемуся родителю, в то время как другой занимает позицию доминирования, что по сути уже является выбором между этими двумя ролями.
Мы рассмотрели некоторые базовые проекции Догмы на мышление и хотя само по себе это влияние не подразумевает завышенную самооценку, именно этот вариант встречается чаще. Причиной тому то, что человек, так или иначе, должен заботиться о себе, получать что-то от окружающих или от социальной среды как таковой. Конечно, с такой необходимостью гораздо лучше сообразуется себялюбие, поэтому поиск исключительности всё же, как правило, работает в этом ключе. Но, опять таки, поскольку «исключительность» это не более чем оценка, то поиск её происходит не столько путем реальных действий сколько выстраиванием системы оценок в соответствии с этим стремлением.
Надо помнить, что система оценок изначально имеет совсем другое назначение, она необходима для выбора действий и как следствие для выживания. Однако с улучшением условий жизни, с уменьшением требований предъявляемых средой, относительная сила чисто ментальных потребностей возрастает.
Так или иначе, система представлений человека является результатом баланса требований реального мира, способностей индивида к их пониманию, различных механизмов приспособления и их артефактов, а также метапозиции познания, которая изначально задана природой и социумом, но может изменяться. Сейчас мы будем рассматривать результаты лишь одной их этих сил и потому, естественно, нельзя ожидать чтобы описанные явления проявлялись у каждого.
Итак, мы рассматриваем вариант, в котором человек не подвержен внешнему давлению и развитие его внутренних представлений оставлено на самотек, в таком случае различные базальные элементы психики и социальные внушения, а в нашем случае Догма, имеют наибольшую силу. При этом эти факторы окрашивают любую деятельность человека и являются основным источником оценок.
На этом уровне главная исходная оценка это «я лучший». Тут кстати нет необходимости основываться на наших размышлениях о происхождении такого взгляда, достаточно признать, что поведение исходящее из такой позиции наиболее эффективно в конкурентной борьбе. Таким образом, для проявления описанного ниже нет необходимости в том, чтобы человек придерживался такого мнения, достаточно чтобы он основывался на нем в своем поведении. Поскольку деятельность человека в основном держится на выработанных принципах, а не оценке каждого отдельного случая, то принципы применяются «вслепую» до тех пор, пока не потребуется их пересмотреть. Дело в том, что для успешного существования человека безвредные ошибки не имеют значения, достаточно чтобы принцип приносил пользу большую чем затраты на него.
Одним из случаев когда применение принципа оказывается бессмысленным, но, тем не менее, очень распространенным, это приложение высокой самооценки к каждому роду деятельности, которым человеку доводится заниматься. Например, всякий, кто хоть иногда готовит кушать, считает себя хорошим поваром. Людей оценивающих себя как находящихся в лучшей половине по любому критерию всегда больше половины. Если кто-то не умеет танцевать и не может закрыть на это глаза, то его это останавливает (обратите внимание, никакой рациональной причины избегать плохих танцев нет).
Но это еще мелочи, ведь точно так же эта самооценка проецируется на предметы, события и всё с чем человек может считать себя хоть минимально аффилированым. Из предпочтения какого-то музыкального жанра якобы следует его превосходство над другими, причем этот вывод замаскирован и используется как аксиома в основании вывода, что это превосходство жанра возвышает его ценителя — без этого псевдовывода трюк не имел бы смысла. То же лежит в природе патриотизма, в котором, впрочем, больше рационального.
Доходит до смешного — человек может выбрать место для отпуска случайным образом, но потом будет яростно отстаивать, что это место было наилучшим из возможных, даже если отдых не удался. Обратите внимание насколько слабо связаны на самом деле такие вещи с самооценкой и насколько, не смотря на это, сильно влияние этой проекции. На более близкие ядру самооценки вещи это влияние будет соответственно больше и потому они будут защищаться гораздо сильнее. Даже если вас просят дать честную оценку какой-то работе, которую человек считает для себя важной, будьте крайне осторожны в выражениях, так как сам того не ожидая спрашивающий может отреагировать очень агрессивно.
Тьмы низких истин нам дороже
Нас возвышающий обман.
В наше время у человека очень длинное детство, до неприлично большого возраста человек считается ребенком, подростком и зависит от родителей. Каким большим ни считать окно времени во время которого формируется характер, оно целиком или хотя бы большей частью придется на период зависимости от родителей.
Человек, как и любое другое адаптирующееся существо, делает то, чего от него требует среда, повторяет и закрепляет те стратегии, которые оказались успешными. Какие же стратегии доступны ребенку? Всё что он получает приходит к нему от родителей (интересно заметить что исключениями являются только разного рода обманы и воровство), то есть приобретения ребенка определяются решениями родителей. Таким образом, основным средством достижения для ребенка является влияние на родителей. Это включает множество всего, начиная с заявления родителям о голоде или других первичных потребностях. Кроме требований, капризов и шантажа, также в ход идут различные хитрости, нежности, подстройки, и так далее до самых изощренных стратегий и разнообразного скрытого педалирования родительскими слабостями. В этом совершенно нет никакого умысла — ни злого ни доброго — ребенок просто повторяет то, что приносит результат.
Подчеркиваю что это, по сути, весь диапазон доступного ребенку поведения в достижении его целей. Таким образом, в формирующие годы человек применяет какое-то подмножество этих моделей поведения и глупо было бы ожидать, что они не закрепляются. Повзрослев и перейдя в стадию независимой жизни, стратегии эти не исчезают, а продолжают применяться с большим или меньшим успехом. Этим объясняется засилье нытья, непрерывные требования к окружающим, претензии и тому подобное. Раз уж воспитание сформировало в человеке то или иное поведение как основную стратегию, то и нечего удивляться, что она применяется первой даже в том случае, когда непосредственно приложенное усилие к достижению было бы успешнее.
Раз уж мы говорим о самоопределении и самооценках, то нельзя не упомянуть один из основных инструментов самовнушения в этих областях — выбор выгодного фона. Человек испытывая ту или иную потребность выбирает тот способ её удовлетворения, который ему доступен, но доступность определяется не только фактическим положением вещей, но и представлением человека об этом. Так, например, если человек голоден, но не знает что у него под ногами съедобные ягоды, то значит утоление голода этими растениями ему недоступно. В области же психических потребностей этот фактор обретает еще большее значение и потому люди находящиеся, в общем-то, в одинаковых условиях будут удовлетворять свои потребности в самоопределении разными способами (при условии что их представления на этот счет разнятся). Но чаще верно обратное — люди находящиеся в самых разных жизненных ситуациях прибегают к одним и тем же средствам реализации Догмы и её следствий.
Надо понимать, что в оценке исключительности присутствуют две сравниваемых сущности: представление человека о себе и его представление о окружающих. Для того чтобы добиться соответствия между результатом такого сравнения и Догмой (помните о стремлении к непротиворечивости и силе Д.) человек, как правило, следует одной или нескольким из стратегий:
Чистый самообман нужно рассматривать отдельно; пока о нем скажем лишь то, что его преимущество в автономности — человек (пока он молчит) волен думать что хочет, так что переоценка возможна без какого-либо взаимодействия с реальностью. Пока же вернемся к выбору окружения.
Итак, есть необходимость положительно выделяться на фоне окружения. Не обязательно быть семи пядей во лбу чтобы понять что для этого лучше всего подойдет круг общения, состоящий из разного рода сирых и убогих. Догма требует от всякого общения возможности в процессе оного подтверждать себе собственное превосходство. Казалось бы это должно привести к тому что самыми широко востребованными в общении окажутся наиболее очевидные уёбища. Это так и есть, но всё же компании складываются обычно из приблизительно равных. Причиной тому во-первых то, что человека оценивают также и по его компании и, во-вторых, что человек старается ощутить свое превосходство над наиболее достойными окружающими. В итоге получается задача на оптимизацию, решением которой оказываются люди обязательно оцененные ниже отбирающего индивида, но всё же наиболее высоко оцениваемые при таком условии.
Выходит, что окружение опасно близко по своему уровню к выбравшему его человеку и это порождает постоянную необходимость доказывать свое превосходство как минимум самому себе. Очевидно, что это и есть тот фактор, который превращает практически любую группу людей собравшихся по своей воле в гадюшник. Разнятся они лишь в способах — где в ходу постоянные подколы, а где подлость или физическое насилие.
Еще один интересный вывод из такого решения: выбрав круг общения, человек обязан считать этот круг общения лучшим и во всех отношениях особенным. Тому причиной и уже упомянутые метастазы Догмы и то, что человеку невозможно игнорировать социум в целом. То есть, даже выбрав себе удачный фон для сравнения, не удастся откреститься от того, что Д. требует уникальности в глобальных масштабах. Таким образом, свойства Д. проецируются на сам выбор круга общения и принятого в нем способа самоутверждения. В результате мы получаем культуру в целом и субкультуры в частности. Имеющийся круг общения принимается за превосходящий субкультуру его включающую, эта субкультура как превосходящая культуру в целом («мейнстрим») и так далее и тому подобное по любой грани разделения. Позже мы разберем какие формы всё это принимает и какими моделями это можно описать.
— В таком случае какая выходит цель жизни?
— Цель в смысле чем жизнь заканчивается? Понятно чем заканчивается. Или к чему человек стремится?
По большому счету не стремится собственно ни к чему,
стремится только от чего-то — от того чем жизнь всё равно заканчивается.
А поскольку от этого особо не убежишь, то человек бежит в основном от мыслей о ней.
Если задача стоит именно обмануть, а не добиться какой-то иной цели, то самый простой способ это прикинуться дурачком. Люди так истово хотят почувствовать себя лучше кого-то, что такой шанс ни в коем случае не будет пропущен и тупость собеседника не будет подвергнута сомнению. Точно так же можно на что-то пожаловаться, рассказать как всё плохо — это всегда хавается за чистую монету по той же причине. Люди обожают ущербных, дружат с ними, греются о них и срут им за пазуху по возможности.
Посылы можно разделить на три типа в зависимости от цели:
В последних двух случаях часто есть более эффективные варианты. Во-первых, надо понять, почему этот человек находится в вашем обществе и что приводит к тому его поведению, которое вы хотите пресечь. Чаще всего окажется что человек хочет добраться до какого-то ресурса, который вы контролируете. Это может быть попытка добиться какой-то услуги или же его ощущение собственной второсортности и потребность сесть на шею чтобы доказать себе свое превосходство.
В таких случаях можно попробовать использовать эту одержимость себе на пользу, но зачастую лучшим вариантом будет просто избавиться от человека. Наиболее эффективный способ, это устранить причину удерживающую человека в окружении. То есть нужно прикинуться дуриком, пустышкой и позволить человеку обмануться насчет собственного превосходства. В результате человек отваливает по собственному желанию и с полной уверенностью, что действует по своей воле.
Такой стратегии можно назвать несколько возражений. Во-первых, многим трудно переключиться с выпячивания несуществующих достоинств на скрывание существующих (если они есть), но эту проблему мы не будем рассматривать. Во-вторых, демонстрацию собственной ущербности трудно сфокусировать на избранных адресатах. На самом деле, это является проблемой лишь для того, кому кажется, что большинство людей иметь в окружении желательно и что люди, которых следовало бы отправить восвояси — исключение. Если же паразитное поведение людей видно как норма, то свойство этой стратегии работать на целые группы людей оказывается полезным. В-третьих, возможность оказаться в «черном списке» у интересных людей тоже может казаться проблемой; т.е. опасение оттолкнуть тех людей, которых как раз в окружении не хватает. Для того чтобы не беспокоиться по этому поводу следует выбрать такой способ демонстрации своей неинтересности который зависит от точки зрения воспринимающего. То есть можно подобрать его таким образом, что он же оказывается фильтром людей — не всякий найдет его отталкивающим.
Более того, можно формулировать факты таким образом, что они могут быть истолкованы двояко: и положительно и как негативная характеристика. Чем меньше человек из себя представляет, тем более он озабочен своим положением по отношению к другим. Чем более он этим озабочен, тем больше он стремится найти в окружающих порочащие их качества и тем самым доказывающие его превосходство. Таким образом, он обязательно схватится за возможность интерпретировать сказанное как обличающее сказавшего, а затем, получив свою дозу ощущения превосходства, удалится, пока это впечатление не развеялось. В то же время, человеку мыслящему более трезво будет очевидно, что человек не станет зазря себя порочить и из двух вариантов интерпретации предположит другой или, по крайней мере, не будет спешить с выводами.
Знание этой стратегии и подлинное понимание того как она работает позволяет обнаруживать её работу в самых разных областях, там, где массовое сознание совершенно однозначно видит нечто другое. Она находит проявление и в частном общении и в публичных высказываниях и в произведениях искусства, стоит только уметь её распознавать.
У описанного выше есть и извращенные формы. Во-первых, человек притворяясь дураком может и вправду быть дураком. Таким образом он снимает с себя необходимость подтверждать свой ум, знания, умения или что-либо еще, а сам факт самоуничижения якобы подразумевает, что это всё у него есть. Например, так люди намеренно коверкают произношение в иностранных языках маскируя тем самым те места, которые они не знают как правильно произносить. То же самое и с «падонковским» написанием — как коряво ни напиши, можно сказать, что так и задумано. Все эти случаи отличает яростное «подмигивание» — человек не притворяется дураком, а старается сказать «я дураком только притворяюсь». Естественно, любой считающий такого дурака юродивым будет считаться «попавшимся в ловушку», даже если оценщик лучше понимает мотивы кривляющегося чем он сам. Это позволяет считать себя правым и превосходящим окружающих вне зависимости от поступающей обратной связи — это, по описанным ранее причинам, является желанным положением вещей и собственно целью всего карнавала.
Другая вариация этой стратегии, также нацеленной на отказ и якобы освобождение себя от ответственности, заключается в том, что человек практикует высказывание мнений, которые он считает неверными, так как в результате от него требуется лишь предъявлять их неверные обоснования. Таким образом, если эти обоснования собеседником принимаются, то это значит, что он дурак. Если собеседник понимает, что аргументы приводятся как изначально неверные, то это «свой чувак» и можно совместно посмеяться над тем какие все остальные ничтожества — те которые соглашаются с этими аргументами. На таком «братстве» в той или иной форме держится большинство сообществ.
Люди, которые избрали такой способ себя позиционировать, практически не способны высказать мнение, которое они готовы были бы защищать — всякий раз, когда они пытаются это сделать, они бывают либо опровергнуты, либо победа оказывается недостаточно убедительной и они откатываются к безопасной гавани непробиваемого сарказма и стеба.
Также упомянем, что для такого человека кроме братанов и объектов глумежа есть третий класс собеседников: те кто не согласны с приводимыми надуманными аргументами, но и не начинают над ними совместно глумиться. То есть такой собеседник считает, что наш стебальщик и вправду так туп как его слова. Это крах стратегии и простить это практически невозможно — собеседник записывается в самые лютые враги, так как не рассмотрел глубины мысли стебущегося и посмел отнести его к собственно предметам стеба.
Но, конечно, самое страшное, что может случиться, это обнаружить, что обшучиваемые мысли и аргументы (как бы они ни были искажены) оказались верны, ведь получается что ты примкнул к братству дебилов. Не стоит стремиться оказаться тем кто доставит такую весть.
Адаптация это результат множества сил уравновешивающихся между собой. Одна из этих сил — Догма №1, следовательно, если человек получает по-справедливости, то под воздействием Догмы это воспринимается как «недодадено», именно таково положение равновесия с участием Д. Если пойти на поводу и дать человеку больше, то «дадено» и «положено» не совместятся — была ослаблена одна из сил и сила Догмы сместит точку равновесия еще дальше. Таким образом адаптация заставляет человека во все времена и в любой ситуации считать себя обделенным.
Не всякий вопрос имеет ответ, так как сам факт того что вопрос можно сформулировать ничего не значит. Предложение не обязано нести смысл лишь только потому, что оно верно построено с точки зрения языка, а вопрос не обязан иметь ответ только потому, что нам кажется что он осмысленен.
Один из таких кажущихся вопросов это «зачем существует нечто?». В вопросе заключена ничем не обоснованная предпосылка, что у существования чего-либо есть цель. На самом же деле мы лишь наблюдаем факт существования, а цель мы можем наблюдать только принимая решение о совершении какой-то деятельности. Повторюсь: цель существует только у нашей деятельности и только потому что мы её назначаем. У наблюдаемых же внешних явлений мы можем наблюдать, в лучшем случае, причины, но не цели.
Мы отрицаем существование сущностей, которые мы не можем наблюдать (прямо или опосредованно), но это не значит что мы должны отказываться от применения такого рода размышлений в моделях. То есть мы можем принять, хоть и условно и ограниченно, но существующими те объекты или явления, которые позволяют нам более эффективно прогнозировать происходящее по сравнению с тем, как мы могли бы это сделать без них.
Для подавляющей части окружающего мира мы вынуждены признать, что предположение о наличии цели его существования никак не улучшает наши прогностические способности по сравнению с вариантом когда мы рассматриваем лишь причины образования наблюдаемых феноменов.
Например, наблюдая камень мы можем предположить, что он был образован из той же материи что и окружающая его среда и свойства его — устойчивость формы, плотность, фактура — продиктованы закономерностями существования этой материи. То есть стабильность физических законов и их фактическое содержание сформировало этот объект и его стабильность основывается на стабильности этих законов, его обусловленностью ими. Сам факт существования камня, мы предполагаем, подразумевает существование законов, а по его свойствам мы можем сделать предположения о их содержании.
Существование же законов природы это модель, и модель эта, совершенно очевидно, очень успешна. На основе этой модели построено множество других — каждая гипотеза, теория или закон это отдельная модель, которая подразумевает исходное предположение о существовании законов природы верным. Эффективность всего этого построения подтверждает ценность исходного предположения, которое принято называть аксиомой.
Аксиома это одно из тех слов, смысл которого сильно искажен в массовом сознании. Большинство людей путают аксиому с догмой. На самом же деле аксиома переводится как «достойное предположение». Точно так же люди слабо ориентирующиеся в отношениях между моделями, закономерностями и научным подходом как таковым, путают направление доказательности и думают о аксиомах как основании для доказательств. Вместо этого верно говорить о том, что прагматическая польза выведенных из аксиомы следствий доказывает эту аксиому в том смысле, что обосновывает статус исходной модели как достойной.
Одним из артефактов неверного понимания статуса причин и целей в реальности оказывается заблуждение имеющее своим крайним проявлением так называемый «антропный принцип». Суть его заключается в наблюдении, что существование человека обусловлено огромным количеством факторов: начиная с законов природы (причем даже в таких деталях как точные значения констант) и заканчивая конкретным стечением обстоятельств сформировавших эту планету. Эти факторы без преувеличения составляют совокупность наших знаний о вселенной — будь хоть один из законов отличным и вероятнее всего человек не мог бы существовать вовсе. Из этого делается дикий вывод о том, что вселенная приспособлена для существования человека.
Как видим, налицо предположение о наличии у сущего цели и, с привычной для Догмы одержимостью собой, целью этой объявляется существование человечества. Можно предположить, что в глубине души человек, всерьез рассматривающий антропный принцип, верит, что целью существования человечества в свою очередь является жизнь именно этого его представителя.
Мы же можем рассматривать существование человека лишь как проявление общего порядка вещей — человек сформирован реальностью и его свойства, возможности и само бытие обусловлено этой реальностью и отражает её так же, как отражает её и существование камня из нашего предыдущего примера. Статус человека, оценивая объективно, нельзя считать в чем-то отличным от статуса любого другого явления. Это вовсе не означает что человек «един» с окружающим или что-либо еще в этом роде — мы потому и различаем проявления реальности, что они являются разными её манифестациями; но исключительность человека, как это парадоксально ни звучит, ничем не отличается от исключительности того же камня.
Мы упомянули о возможности предположений о законах природы по существованию камня. По правде говоря, мы вряд ли были бы на это способны, если бы речь действительно шла об отдельном камне, а не о камнях как таковых, то есть о целом классе объектов, которые мы называем камнями — если бы мы не могли наблюдать множество камней и сходство между ними, или в случае того, что свойства их были бы переменными, то мы не могли бы выделить «камень» как объект восприятия и предмет построения моделей.
Прежде чем мы назовем причину такого положения вещей, нужно разобраться с тем, что же мы понимаем под законами. Главное полезное свойство законов это их постоянность, то есть возможность применять их многократно и всякий раз получать прогноз соответствующий наблюдаемому впоследствии. Свойство это происходит из повторяемости самих наблюдаемых явлений, и, по большому счету, именно обнаруженную повторяемость чего-либо мы и называем законом.
Таким образом, поскольку приспособленность человека к миру заключается в его способности производить осмысленные действия — то есть такие действия, которые имеют ожидаемые им последствия — то и восприятие человека построено так, чтобы служить этой способности. Это требует обнаружения и применения закономерностей, которые, как мы только что выяснили, суть повторяющиеся явления. Это обуславливает работу восприятия таким образом, что оно занимается обнаружением классов повторяющихся явлений и соотнесением наблюдаемого с тем или иным из этих классов. Следовательно, для того чтобы быть хотя бы потенциально полезным для человека, от предмета восприятия требуется стабильность как (1) отдельного экземпляра (неизменность во времени) так и (2) внутри класса (повторяемость свойств среди представителей).
Это характеризует всё воспринимаемое человеком — если некий феномен проявится лишь единожды, то он не будет воспринят (уточнения этого правила мы рассмотрим позже). Аналогично, если явление имеет такую периодичность, что его не удается опознать как повторение, то оно тоже пройдет мимо восприятия. Точно так же, если предположить что объект обладает переменными свойствами, то его реальность автоматически оказывается подвергнута сомнению.
Если кто и рассматривает этот вопрос, то обычно предполагает, что повторяемость-классифицируемость требуется для того, чтобы нечто можно было назвать, и уже опосредовано, через язык, это требование влияет на наше мышление. То есть речь идет о доступности размышлениям, а не восприятию. Мы же утверждаем, что это требование непосредственно восприятия и язык это лишь отражает. Слова являются обозначениями существующих в психике отдельно от них классов и пусть наличие для неких концепций называющих их слов делает их более доступными размышлению и манипуляции, мы всё же отрицаем равенство между словарем и набором сущностей, которыми манипулирует вербальное мышление (не говоря уже о невербальных механизмах).
Итак, мы возвращаемся к вопросу узнавания и различения. Бытие человека вполне можно рассматривать как исключительно реагирование на среду. Для выживания от него требуются такие реакции, которые приводят к удовлетворению его потребностей. Если существо (или человек как частный случай) способно удовлетворять свои потребности, то его смело можно называть успешным. То есть после того как это требование оказывается выполнено оставшееся пространство свободно для любой вариативности и, по большому счету, не важно какие сторонние эффекты имеет стратегия если она позволяет быть существу успешным.
Прежде чем продолжить, давайте еще раз отметим, что для продолжения существования той или иной сущности необходимо лишь одно — способность сохранять какие-то отличительные характеристики на протяжении некоторого времени. Например, форма камня в такой мере соответствует окружению, что не требует никакой активности для своего поддержания. И даже не смотря на то, что камни разрушаются, они также и являются порождением окружения и пополнение их «популяции» произойдет вне зависимости от устройства самих камней, силой внешней среды. Другие формы не могут существовать пассивно — среда их разрушает и требуется поддержание этой формы и пополнение популяции.
То есть от организма требуется поддерживать гомеостазис и это достигается способностью реагировать на вмешательства компенсирующими действиями. Для микроорганизма, среди прочего, это может быть восстановление содержания каких-то веществ в его теле, для более крупного — восстановление тканей, для млекопитающего — отдышаться после активной физической деятельности. Дыхание, питание, отдых — всё это можно рассматривать как формы восстановления нормального состояния, то есть частные процессы гомеостазиса.
Впрочем, даже рассматривая камень можно обнаружить, что он всё же сопротивляется попыткам изменить его форму — его механическая жесткость и твердость это способность отвечать даже на самые большие силы по деформации равным сопротивлением и без значительного изменения формы. Подобные процессы лежат в основе стабильности любого явления — например, устойчивость стула обусловлена тем, что отклонение его от устойчивого положения порождает силу направленную в направлении равновесия. В некотором роде это тоже реакция на воздействие.
В случае же с более сложными устойчивыми системами, реакции, позволяющие добиться этой устойчивости, также сложнее. Это означает что разных воздействий, которые можно расценивать как вмешательство в равновесие больше, и соответственно больше необходимых компенсирующих реакций. Рассматривая деятельность животного с этой стороны, мы можем утверждать что успешность его определяется способностью распознавать такие вмешательства и адекватно их компенсировать. То есть для выполнения подзадачи, которой занимается аппарат восприятия требуется способность (1) замечать значимые влияния и (2) различать их между собой. Именно поэтому мы утверждаем, что фундаментальными актами восприятия являются узнавание и различение.
Например, вопрос «для чего пуговица круглая?» можно понять как «для чего эта круглая пуговица круглая?» и отвергнуть на основании того, что будь она квадратной, она была бы квадратной пуговицей. То есть она такова какова есть — мы выделили её в отдельный класс по этому критерию и наличие у круглых пуговиц свойства круглости определено тем, что такой был выбран критерий и вопрос «для чего?» избыточен.
Совсем другое дело если понять вопрос так, что среди пуговиц есть круглые, но нет, положим, пуговиц тяжелее килограмма*. Конечно бросается в глаза разнородность разделения — если вопрос именно в этом, то зачем упоминать круглость? Но по форме-то пуговицы бывают любыми. Впрочем если это проигнорировать, то можно сказать о том, что существование тех или иных пуговиц определяется порождающими их условиями — то есть потребностями человека.
С другой стороны, можно поправить предмет вопроса как касающийся того, что большинство пуговиц круглое. Человек, применяющий пуговицы требует от них пригодности той или иной задаче и тут казалось бы снова можно говорить о цели — пуговица круглая и легкая для того чтобы быть удобной застежкой. Но это не более чем иносказание тому, что «популяция» пуговиц подвержена отбору по такому условию, то есть утверждение это не о цели, а о причине такого распределения свойств среди представителей.
Тут то и становится ясно, что дело в том, что само понятие «пуговицы» определено нами с точки зрения применимости предмета для некоей задачи, потому то мы и связали круглость с пуговицей — из-за того что это удобно для этой задачи. То есть и отбор-то происходит еще на этапе восприятия и говорить о цели формы пуговицы опять невозможно. Зато можно переформулировать вопрос в отношении такого выбора критерия — для чего выделен такой класс объектов как пуговица и для чего один из критериев отбора, пусть и не строгих, это круглость?
Можно бы снова начать говорить о том что дело в отборе популяции и что цивилизации не знавшие пуговиц давно вымерли не пережив холодных зим в расхристанных шубах и нерасстегивающихся штанах. Но можно и согласиться что у пуговиц и такой их формы есть прагматичная цель, но всё же стоит отметить что она существует в восприятии человека и что цель эта, строго говоря, присуща не форме, а критерию различения, принадлежащему, опять таки, восприятию.
Дополнительно надо упомянуть, что человек пуговицы не собирает с кустов, а производит из других материалов, так что цель не принадлежит, всё таки, целиком восприятию, но также и деятельности по производству, что довершает наш аргумент о отсутствии цели у существования предметов, а лишь у деятельности (в данном случае представляющей производство или отбор этих предметов).
* Конечно может быть и пуговица весом в центнер, сделанная каким-нибудь городом одержимых портных и сталеваров.
Причиной того, что наше внимание работает тем образом, который мы разбираем является то, что это позволяет ему справляться со своей задачей и что это, по крайней мере в каком-то смысле, оптимальный способ это сделать (мы предполагаем, что оно сформировано отбором). Это подразумевает, что силы не тратятся понапрасну и способности внимания соответствуют поставленным перед ним задачам.
Можно предположить, что максимальные возможности внимания достаточно близки к тому, чем оно рутинно занимается, то есть что запаса «мощности» у внимания без специальной тренировки нет, подобно тому как такого запаса нет у мышц. Иначе говоря, внимание работает достаточно близко к пределу своих возможностей из чего можно сделать вывод, что внимание может успешно справляться только с теми задачами, которыми оно занимается постоянно.
К сожалению, наблюдения показывают, что и тренировке внимание подвержено далеко не в любых своих характеристиках и в ряде моментов если и способно усиливаться, то с большим трудом и не так уж значительно. Впрочем, нет ничего удивительного в том, что границы возможностей даже тренированного внимания по измеримым свойствам близки к его исходному состоянию у просто здорового индивида: то же самое мы наблюдаем и с мышечной, дыхательной, сердечнососудистой и любой другой системой в организме.
Внимание, сознание и мышление в целом способны к усилению в заметной степени, но в абсолютных величинах это не принципиально и так или иначе их непрерывный рост невозможен. Насколько мы можем судить, даже у самых одаренных и тренированных индивидов психические возможности вполне определенно ограничены. Игнорировать это неразумно и для достижения максимальных результатов необходимо знать о этих ограничениях и уметь применять доступные ресурсы не надеясь в критический момент «поднажать» и выдать сверх возможной нормы.
Эту очевидную истину редко можно увидеть примененной к умственным или иным психическим способностям — любая подвижка воспринимается как шаг по бесконечному пути совершенствования, а по успешному завершению какой-то задачи делается вывод, что более сложная задача такого же рода определенно посильна.
Возможно дело в том, что в природе рефлексия редко бывает полезна — убегая от хищника надо просто бежать максимально быстро не анализируя свою скорость. Это становится неверно при достаточно сильных аналитических способностях, но требования тут достаточно высоки чтобы это никак не влияло на стратегию по-умолчанию.
В современном же мире, где цена неудачи гораздо ниже и положительная отдача в случае удачного анализа значительно заметнее, в нем задаваться вопросами ограничений и оптимальной работы в их пределах гораздо уместнее. Это также верно и потому, что на каждое настоящее решение* приходится куда больше действий и правильное распределение усилий играет затем значительную роль.
Правда, нельзя не вспомнить о факторах мешающих сознающим свои ограничения: горные бараны будут биться лбами за самку не смотря на то, что эти рога вполне могут отлететь. Отказавшийся от ритуала автоматически исключается из возможных претендентов. Подобное же наблюдается и во множестве других видов социальной конкуренции: политик, не обещающий прекрасное будущее уже завтра и нашару, не может конкурировать с тем кто всё это «гарантирует». Банк принимающий депозиты под невозможный процент успеет до своего краха вытеснить конкурента, действующего более осторожно.
Беда в том, что в ряде случаев это не оставляет осторожному, разумному поведению никаких преимуществ — если все идут и едут на любой цвет светофора, то нет никакого смысла дожидаться зеленого — безопасней от того не станет. Человек требующий образец договора еще до того как идет на собеседование скорее всего просто будет вычеркнут из списков — по разгильдяйству остальных претендентов, это не кажется нормальным запросом. И это достаточно общий принцип. Если каждый берет кредит на квартиру, которую он не может себе позволить, то цены взлетают для всех, в том числе для тех, кто собирался покупать без долгов. Да и вообще необязательно ходить аккурат в писсуар стоя по щиколотки в моче.
* Речь идет именно о решениях которые ведут к действиям, а не о психотерапевтических разговорах с самим собой, самопрезентации, ченнеллинге родителей или социальных авторитетов и тому подобном.
После всех этих разговоров о моделях и работе восприятия не должно стать сюрпризом что знание это переживание. Знание можно определить через законы и соответствие моделей реальности, но на деле это просто такое ощущение «я знаю». Причем возникать оно может как в случае когда мы действительно что-то знаем и можем это знание применить, так и само по себе.
Массу бесспорных тому примеров можно найти во снах: положим нам приснилась собака и мы с уверенностью думаем «это собака такого-то», хотя это конечно вообще не собака. В этом случае произошло узнавание на основании неверных данных, ошибка восприятия; но ведь и любое другое переживание знания имеет такую же, чисто внутреннюю природу. У кого-то «узнавалка» запускающая ощущение «знаю» лучше настроена, у кого-то хуже, но без проверок веры ей никакой.
Вот еще пример: иногда люди не понимая шутки смеются над ней вместе со всеми. Нельзя сказать что им не смешно — шутку они не уловили, но смех их вполне искренен. Точно так же человек может что-то «знать» за компанию или под давлением — вполне искренне переживать «я знаю» не зная ничего. Ощущение знания имеет такое же отношение к собственно умению как смех к пониманию шутки — он может идти отдельно, просто в подражание окружающим. Знание с такой же готовностью фальшиво сигналит и в одиночестве, перед внутренним оценщиком. Более того, это переживание также можно вызвать чисто механическими действиями, навроде щекотки, см. некоторые формы медитации.
Gadget (англ.) — шняга.
Widget (англ.) — бодяга.
Понимание того, что для устойчивого существования в наших терминах необходима некоторая стабильность и непрерывность вызывает вопрос о существовании живых существ — каждое отдельное существо погибает, но каким-то образом мы можем говорить о существовании видов. Тут носителями неизменных характеристик оказываются разные поколения существ и неизменность эта, безусловно, обязана некоторым стратегиям её охраняющим и восстанавливающим. Парадокс в том, что стратегия принадлежит виду, а исполнителями её оказываются отдельные особи — других агентов для этого просто нет.
Поскольку жизнь любого из представителей коротка, то мы не можем рассматривать их как бенефициаров стратегии, говорить же о виде как таковом нам кажется слишком абстрактным, поэтому мы будем говорить о вполне материальном и объективном предмете стабильности и сохранения — генетическом коде.
Итак, наша модель говорит о том, что любая постоянность и непрерывность обязана неким процессам гомеостаза. В случае генетической стабильности она предсказывает существование таких процессов реализуемых какими-то биологическими стратегиями. Некоторые из них можно назвать сразу: стремление оставить потомство, забота о нем, размножение внутри вида (или предпочтение внутрирасовых браков, что с генетической точки зрения то же самое), забота о родственниках.
В некотором роде животное живет просто для того чтобы распространить свой генетический код. И тут заявление о цели опять оказывается иносказанием о причинах такого положения. Как и с антропным принципом, вместо цели обнаруживается констатация положения вещей.
Представим что в какой-то момент возникает две машины во всём идентичных за одним отличием: одна будет предпринимать действия по производству своих копий, а другая будет заниматься чем-то иным. Очевидно, что через какое-то время обе разрушатся, но у первой останутся копии. Если эти копии унаследуют стремление к размножению, то возможно мы найдем их наследников и много времени спустя. А вот наследников второй машины мы точно не найдем.
Таким образом у этих размножающихся машин цели нет и никогда не было, просто сама распространенность чего-либо обусловлена тем, что нечто должно предпринимать усилия к его распространению. Совершенно автоматическое поведение ведущее к каким-то последствиям мы считаем целенаправленным, но это лишняя конструкция. Точно так же стремление животного оставить потомство абсолютно необходимо для того чтобы мы вообще стали свидетелем какой-либо деятельности этого животного — иначе этот вид давно бы вымер.
Но поскольку нам трудно мыслить такими моделями и мы склонны формулировать подобное положение вещей в терминах целей и средств их достижения, то нам необходимо найти нечто, чему мы могли бы это целеполагание приписывать. Как мы уже указали выше, собственно представители вида на эту роль не подходят, зато на неё можно назначить гены.
Итого: мы можем рассматривать гены как, до некоторой меры, самостоятельные единицы, целям которых служат их носители на протяжении ряда поколений. Как станет видно дальше, эта модель действительно обладает очень высокой предсказательной силой, а в сочетании с поправкой на условность самой концепции целеполагания и вовсе описывает значительную часть бытия живых существ.
Мы уже несколько раз упомянули о том, что различные характеристики — и биологические стратегии в частности — существуют в меру того, что результат их взаимодействия со средой оказывается гомеостатическим. Иногда это заслуга чисто среды, чем, вероятно, объясняется что и пассивные генетические цепочки вполне себе распространены — просто за счет объединенности с теми, которые активно стремятся к распространению. Впрочем, тут можно сказать, что приспособленность пассивных цепочек проявляется в способности объединяться и сосуществовать с активными (хотя само это разделение верно лишь до некоторой степени).
Но ограниченность ресурсов приводит к тому, что обычно этого оказывается недостаточно — различные проявления могут вытеснять друг друга и естественно, что те, которые к этому лучше приспособлены, будут угнетать все остальные. Следует помнить, что ресурс — понятие довольно общее. Например, различные виды поведения конкурируют за время их исполнителя. Если считать, что он способен выбирать, то выбор падет на тот вид поведения, который позволит самому этому носителю наилучшим образом сохраниться и размножиться. Но гипотеза о способности выбора опять оказывается избыточной — достаточно гипотезы об отборе — носитель, действующий по «правильной» стратегии, получает преимущество перед остальными и вытесняет их с жизненного пространства.
Обратите внимание, что отказавшись от утверждений о целях, мы ясно видим, что осмысленность поведения обусловлена внешним давлением. Если вдруг носители стратегий окажутся неспособными вытеснять друг-друга, то их стратегии сразу станут приобретать бессмысленный характер. Существование того или иного поведения окажется полностью обусловлено его повторяемостью.
В менее радикальном виде это предположение говорит нам о том, что чем меньше требования среды, тем проще поведение её обитателей. Тем не менее, если говорить, например, о людях, то время их не может быть ничем не заполнено и, если на удовлетворение потребностей нужен минимум времени, то остальное всё равно обязательно будет чем-то занято. Можно предположить, что большинство окажется просто крайне пассивно, но это не обязательный выбор — среди тех, кто всё же сохранит активность, отсутствие внешних сил, по соответствию которым стратегии обычно отбираются, их отсутствие приведет к ритуализации, к абсурдности и эзотеричности поведения и обуславливающих его причин. Отбор их окажется обусловлен теперь соответствием внутренним структурам психики — «приятностью» их человеческому сознанию и подсознанию, способностью вытеснять из психического пространства конкурентов.
Это отличает человека от животного — можно практически гарантировать, что животное освободившееся время направит на размножение. Причина такого отличия лежит в развитости психики человека, но мы еще разберем это расхождение подробней.
Достаточно часто встречается утверждение, что философия, метафизика или, как минимум, философия науки стоит отдельно от самой науки и необходима как нечто определяющее и обосновывающее научный подход. Естественно, из этого следует, что к самой философии науки научный метод не применим. То есть мы имеем дисциплину, которая претендует на то, чтобы определять рамки и методы, которыми наука пользуется, но к самой этой дисциплине строгость настоящих научных изысканий применять не положено.
Конечно это абсурд. Основанием для такого построения служит то, что апологеты этого подхода не понимают истинных положений науки — ими принимается за основу упрощенное, неполное представление о том, что же наука берется утверждать. Если считать, что наука занимается «истинным положением вещей», то, конечно, необходимым оказывается ввести определение «истинности», чем и берется заниматься философия.
Но дело в том, что наука занимается совсем не этим, настоящий ученый лишь ищет возможность построить модель, которая могла бы предсказывать наблюдаемое. В частности, быть примененной для создания нового механизма, который имел бы практическую пользу или же расширить область наблюдаемого, что в итоге ведет к тому же. К последнему типу изысканий можно отнести, например астрономию и математику. В такой постановке задачи не нужно вводить никаких определений и философия науки, равно как и метафизика, оказывается либо ненужной, либо низведенной до служения тем же задачам, что и другие науки и подлежащей тем же критериям оценки.
Привлекательность же построения, которое мы развенчали, заключается в его иерархичности, в том что направленность оценок в нем оказывается односторонней. Она же привлекает определенный тип людей к различной «наукометрии» и тому подобному. Но это лишь пример более общего типа поведения, который мы разберем позже.
До той меры, в какой мы учавствуем в общении и взаимодействии с другими людьми наше состояние оказывается разделено между участниками в том смысле, что оно зависимо от чужих состояний. Дело даже не столько в подчинении нормам («я не шучу на похоронах»), сколько в самом социальном определении многих состояний и ролей («сколько бы я ни шутил, я не шутник если никто не смеется»). Таким образом, получается, что для занятия множества разных положений или выполнения даже, казалось бы, субъективных и личных ролей требует содействия окружающих. Это означает, что вроде бы чисто внутреннее состояние неизбежно оказывается подвержено решениям других присутствующих сторон и из-за этого влияния считать его внутренним неверно — оно открыто чужим манипуляциям.
Поэтому, для того, чтобы добиться в нем того или иного человек вынужденно прибегает к манипуляции* сам. Судя по всему, женщины гораздо полнее используют такое положение дел, в то время как мужчина старается прибегать к влиянию оставляя свое состояние стабильным (которое он ошибочно считает внутренним и полностью определяемым его действиями). Женское понимание того, что изменив собственное состояние, свою играемую роль, можно повлиять на чужое состояние, это застает мужчину врасплох. Он не понимает, что изменение в его состоянии было вызвано внешней рассчитаной манипуляцией, а поскольку ему это не понятно, то он не может сознательно предположить, что это влияние было оказано женщиной.
Он замечает чужие истерики, к которым он может относиться как угодно, но к чему он остается слеп, так это к тому, что он и сам носится из одного состояния в другое не осуществляя над этим никакого контроля. Это отсутствие понимания делает его безоружным — чужие манипулятивные перепады настроения незаметно для него превращаются в его собственные метания, которые подозрительным образом преобразуют требования в чувство вины, а достижения в чувство выполненного долга. Именно поэтому мужчина с темпераментом, эгоист с распущенной эмоциональностью оказывается способен дать женщине отпор лучше всех. И поэтому обычные женские противостояния выглядят так как они выглядят — эскалация в использовании главного оружия к которому у каждой из сторон некоторый иммунитет приводит по большей части к пустому крику да визгу.
* У слова «манипуляция» негативные коннотации, но мы под ним понимаем весь спектр влияния, включая добрые дела, хорошее отношение и теплое слово. Человек говорящий «будьте добры, подскажите которой час» оказывает на прохожего влияние и если ему в итоге говорят время, то это является успешной манипуляцией.